Лучший режиссер Центральной Азии рассказал журналу «ШО» о том, как заклинает театральных джиннов.
Когда лет двадцать назад Овлякули Ходжакули внезапно возник на европейском фестивальном небосклоне со спектаклями «Стон пророков» по Томасу Манну и «Женщина в песках» по Кобо Абэ, которые сочинил с актерами богом забытого Чарджоуского музыкально-драматического театра, этот туркменский режиссер внешне напоминал аспиранта философского факультета провинциального университета. Корректный, уравновешенный, немногословный. Сегодня его облик разительно изменился. Обвешанный амулетами и фенечками, с проколотыми губами и бровями, с острой суфийской бородкой и хиппарскими космами, отливающими алым и лиловым цветом, он напоминает то ли благородного разбойника, то ли странствующего дервиша. Обе аналогии, в общем, верны. Овлякули без фальши и экзальтации, словно наивный юноша, а не опытный 50-летний мужчина, отец двоих детей, называет театр храмом. Только все-таки надо иметь в виду, что стоит этот храм на большой дороге. Этот режиссер кочует по Центральной Азии, переезжая из Узбекистана в Киргизию и из Туркмении в Казахстан, попутно совершая вылазки то в Индию, то в Россию, и ставит чрезвычайно страстные и экстремальные спектакли — в его активе их полсотни. Обычно это притчи, где человек оказывается как бы у последней черты, один на один с космосом (или самим собой, что, в общем, выглядит еще кошмарнее). Будь то шекспировские Гамлет или король Лир, античные царь Эдип и Медея, библейские Каин и Авель, Саломея или Иосиф и его братья, ирландские крестьяне из «Источника святых» Синга, трагичные гейша и самурай из «Самоубийства влюбленных на острове Небесных сетей» Тикамацу или стая птиц из поэмы Алишера Навои — каждый из этих героев решает для себя фундаментальные вопросы жизни и смерти. Причем рассказ о них ведется режиссером невероятно самобытным и одновременно шокирующе простым языком. Его удивительные метафоры вырастают из соломы и песка, огня и глины, воды и овечьей шерсти, зерен пшеницы и коконов шелкопряда. Прочно стоя на земле, он словно старается обуздать природные стихии, самой непостижимой из которых в итоге оказывается человеческая душа. Овлякули Ходжакули принадлежит ко все более дефицитной породе режиссеров, упрямо ищущих универсальный язык театра. Пластические партитуры его спектаклей изобретательны и затейливы. Его актеры, разумеется, играют на своих родных наречиях, но постановщик, случается, смешивает языки (к примеру, в «Натане Мудром» Лессинга исполнители одновременно играют на киргизском, немецком и русском) или вообще сочиняет некий новый лексикон, как произошло в «Кролике и койоте» на сцене ташкентского «Ильхома». Корреспонденту «ШО» удалось побеседовать с вечным странником на его пути во Львов, где в Театре им. Леся Курбаса Овлякули Ходжакули предложили поставить «Короля Лира».
ШО Ты ведь уже ставил эту трагедию Шекспира — с туркменским актером Анна Меле.
— Да, в 1996 году. И репетировали мы этот моноспектакль, кстати, во Львове, в парке, с вершины которого виден весь город. В это время я ставил в театре «Воскресіння» «Саломею» Уайльда, а параллельно сочинял «Лира». Мы делали спектакль о раскаявшемся, признавшем свои ошибки человеке. Я так и говорил: «В жизни происходит совсем по-другому. Деспот остается деспотом. Если он проигрывает, то становится коварным и страшным». А нам хотелось, наоборот, вырвать Лира из лап его дракона, вернуть ему человеческий облик. Теперь, конечно, это будет совершенно иная трактовка. Я представляю, будто Шекспир для Востока писал это произведение. И его как бы играют семь суфиев.
ШО Ты родился в Туркмении, прописан в Узбекистане, но, кажется, постоянно мигрируешь. Это твой сознательный выбор?
— Так сложилась жизнь, но, наверное, это соответствует моей натуре и философии. Я легко и естественно переезжаю с места на место. У меня нигде нет театра и везде есть театр. Мой театр там, где я ставлю спектакль. Я везде нахожу единомышленников и стараюсь заразить их тем, что меня волнует. И, возвращаясь, общаюсь с этими людьми, словно мы расстались вчера. И как художник — я растворил в себе много культур, став благодаря этому только богаче.
ШО Что изменилось за постсоветские годы в театре бывших среднеазиатских республик?
— После обретения независимости возникло чувство эйфории. Каждый народ провозглашал себя особым и сильным, пытаясь продемонстрировать миру свою древность и величие. Но скоро все остановилось — и пафос самоутверждения сошел на нет. Пришли голод и пустота. И даже хаять Советский Союз, в котором якобы всех ущемляли, стало не модно.
ШО Получается, что диктат власти помогает развитию театра?
— Это очень дискуссионный вопрос. Но, безусловно, надо понимать, что искусство — это не только бунт. При самых страшных режимах люди тоже творили. Если у художника нет никаких запретов, он тушуется. Вседозволенность расслабляет. Я хочу подчеркнуть, что никак не одобряю тиранию. Нет. Я вообще не сторонник идеологического искусства. Театр для меня храм, который объединяет все нации, религии и культуры. Другое дело, что, так или иначе, стараясь расшевелить душу зрителя, вывести его из состояния безучастия, обратить к принципиальным вопросам бытия, ты все равно всегда частично говоришь и о политике. Плохо, когда на этом начинают спекулировать. Власти в первую очередь. Они охотно вменяют художнику в вину его независимый взгляд на мир. И не имеет значения, в чем именно его подозревают — в подрыве основ ислама, христианства или иудаизма. Но художник остается собой только тогда, когда говорит о проблемах самого человека.
ШО Чем отличается сегодня театр стран Центральной Азии от европейского? Он похож на тот, каким был в советское время?
— Плохие театры и сегодня такие же, как в советские годы. Я часто с белой завистью думаю о японском, китайском или индийском театре, это ведь тоже Восток. Но киргизский, узбекский или туркменский театр впитали совершенно иные традиции, когда идеология навязывала, как и что ставить, и все одинаково штамповалось по Советскому Союзу — если идет что-то в Ленинграде и Москве, то это увидишь в Ашхабаде, Бишкеке и Ташкенте. А все непохожее угнеталось. Сегодня непохожим легче живется. Но их все равно единицы. Государство же поддерживает то, что делается под копирку.
ШО И что же играют в этих театрах?
— То, что народу нравится. В Узбекистане, например, самые популярные сюжеты на сцене — о свадьбах. Часто анекдотические. Как выдать дочь замуж. Как собрать приданое. Как роскошно отметить это событие. У нас, бывает, миллион вложили в свадьбу, а дети расходятся — позор для семьи. В Киргизии — иная ситуация. Но тоже театр старается публику повеселить. Ставят, конечно, и классику. Фольклорные какие-то вещи. Но упрощенно, стараясь на мозги зрителя не давить.
ШО А тебя что волнует?
— Меня волнует театр, который народ не любит и от которого убегает. Где меньше развлечения, а больше мысли. Где нет политической ангажированности. Мне кажется, что искусство превратилось в последнее время в гонку за деньгами. А это побуждает театры работать поверхностно и облегченно. Я же принципиально не собираюсь публику развлекать. Я подстрекаю ее к спору, возражению, даже конфликту. Скажем, моя «Медея» в театре «Эски Масжид» часть зрителей скандализировала. Для общества, где существует культ семьи, история о женщине, которая ради справедливости и истины убивает собственных детей, фактически совершая жертвоприношение, вызывает возмущение. Я, кстати, не призываю повторять поступок героини в жизни. Это фантазия, вымысел художественный. Но одновременно и вызов. Я убежден, что театр должен будоражить человека. Здесь зритель видит не документальное зрелище, но художественное отражение жизни, преломленное сознанием творцов, выраженное специфическим языком, посредством особой системы образов. Театр, можно сказать, препарирует жизнь, обнажает ее анатомию. Это место, где человек может найти универсальные ответы на все свои вопросы. К сожалению, такие задачи редко ставят перед собой современные театры. Они даже не пытаются сформулировать, что сегодня актуально, в чем состоит собственный стиль и оригинальность. И взрыва пока не предвидится. Молодых режиссеров нет заметных. По большому счету ничего оригинального, по-настоящему самобытного в Центральной Азии за последние два десятка лет так и не появилось...
беседовал Сергей ВАСИЛЬЕВ
